Анамнез

[Verse 1]
Третий вызов за смену, вторник, проспект Испытателей, дом шесть.
В динамике рации хрип — как посмертная весть, а не благая весть.
Запах корвалола и пыли в прихожей, где свет перебит.
На полу — человек, его личный анамнез разбит на пиксели, бит.
Я вскрываю набор, будто это сакральный обряд, а не просто работа.
Холод стали в руках, на лице — ледяная зевота от недосчёта.
Он шептал: «Не спасайте», я резал рукав — протокол есть протокол.
Пульс — как битый код, я чинил этот сбой, пока мир был расколот.

[Chorus]
А сегодня ты стоишь у метро «Пионерская», ловишь такси.
У тебя на плече дочка, и ты ей что-то говоришь про бабочек, или про сны.
Ты не видишь меня в толпе. Тот февраль — просто списанный лист.
А я смотрю, как хирург на удачный шов, и молчу, как статист.

[Verse 2]
Семь лет как один день. Февраль две тысячи шестнадцатого.
Я колол катетер в вену, что пряталась, будто от взгляда предвзятого.
Мы несли тебя вниз по ступеням, где пахло вчерашними щами.
Мой напарник тогда пробормотал, что мы тут не врачи, а гробовщики с клещами.
Вёз по льду в Елизаветинскую, сирена — как скальпель для тишины.
Я писал в карте «прогноз осторожный», не веря в диагноз «живи».
Я сдал смену, забыл твоё имя, заклеил тот кейс в голове.
Просто номер бригады, ещё один стежок на огромной канве.

[Bridge]
Рубцовая ткань не болит, она просто меняет рельеф.
Это память о том, как система смогла побороть свой дефект.
Я не тот, кто спасает. Я тот, кто даёт только шанс.
Первичный осмотр, экстренный сброс, реанимационный сеанс.

[Chorus]
А сегодня ты стоишь у метро «Пионерская», ловишь такси.
У тебя на плече дочка, и ты ей что-то говоришь про бабочек, или про сны.
Ты не видишь меня в толпе. Тот февраль — просто списанный лист.
А я смотрю, как хирург на удачный шов, и молчу, как статист.

[Outro]
Двери вагона шипят, закрываясь. Твой смех — последний саундтрек.
Я остался на стылом перроне. Живой человек.