Голос в Трубке

[Verse 1]
Будильник «Слава» на табуретке выл свою арию, сентябрь, пятьдесят седьмой.
Павел вчера приносил пол-литра казёнки, мы пили с ним под тихий вой
Транслятора на кухне. Он хохотал, травил анекдот про Никиту.
А я смотрел, как по клеёнке ползёт муравей, и чувствовал — карта бита.
Какое-то липкое, вязкое предчувствие, будто в воздухе плавится припой.
«Ты завтра со мной во вторую?» — спросил он. Я молча кивнул, хотя мысленно был не с ним, а с тобой, —
Тишиной, что ждала меня в тёмной квартире. Я встал, пока он докуривал «Беломор».
И набрал номер цеха, решив в одночасье переписать наш с ним немой договор.

[Chorus]
Голос в трубке, холодный, как цеха бетон.
«Я не выйду, болею», — соврал я в казённый микрофон.
А за окном разгорался последний спокойный рассвет.
Я вытянул главный билет, которого в кассе нет.

[Verse 2]
Утро встретило ватой в ушах, не гудел заводской гудок в семь ноль-ноль.
На дороге — ни одного знакомого «ПАЗа», вместо них — ЗИЛы под брезентом, чужая роль.
Соседка стучала в дверь, кричала про дозиметры, про военных с закрытыми лицами.
А я просто сидел, пил остывший цикорий и тупо смотрел на обои с какими-то птицами.
Потом говорили про бак, что рванул, про облако, что пошло на восток, про красную пыль.
Мне казалось, что это неправда, дурной анекдот, небыль, вымысел, сказка, гнилая быль.
Я твердил себе: «Это простуда, озноб, просто вовремя лёг, просто спас меня кашель».
Но я знал, что мой страх был точнее любых приборов, и он оказался старше.

[Bridge]
Их всех записали в отходы, немыслимый брак.
В душе у меня — остывающий, фонящий шлак.
Павел так и не вышел из той второй смены.
А я до сих пор слышу треск помех в венах.

[Outro]
«Понял, Володь», — сказал мастер. — «Лечись давай».
И повесил трубку, открыв мне дорогу в персональный рай.