КРЕСАЛО

[Verse 1]
Я живу в кармане старой робы, протёртой на швах до белёсой основы.
Пахну бензином, потом и дешёвой «Явой», сталью Уралвагонзавода.
Мой хозяин – второй из Волковых, кого я грею в пальцах окоченевших.
Я видел, как его отец молчал годами – взгляд в точку, в пустоту, остервеневший.
Я помню трещины на батиных ладонях, въевшийся в поры графит.
Он выбивал о мою крышку нервный ритм, когда в груди кипел невысказанный спич.
Теперь тот самый ритм стучит в груди у сына, тот самый холод по утрам в цеху.
Я – единственное, что им вслух удалось сказать друг другу.

[Chorus]
Щёлк-щелчок – и я плюю огнём в лицо уральской стыни.
Мой фитиль горит, пока твой пульс в груди ещё не остынет.
Щёлк-щелчок – из меди и кремня последняя по сути вера.
Против серой мглы челябинского неба, против конвейера.

[Verse 2]
Меня роняли в шлак, в мазут, в сугроб у проходной завода.
Меня теряли в драке за гаражами в среду после полуночи.
«Сильней дави, тут жизнь – не мёд», – отец учил Кирилла обращаться с кремнем.
И сын давил. Теперь в его глазах всё то же пламя и всё те же тени.
Я видел губы его первой женщины, касавшиеся фильтра робко.
Слышал, как он обещал ей звёзды с неба, стоя на тесной, прокуренной лоджии.
Она ушла. А мы остались. Два куска металла, верных своей роли.
Свидетели того, как закаляют сталь и как ломают человечьи воли.

[Chorus]
Щёлк-щелчок – и я плюю огнём в лицо уральской стыни.
Мой фитиль горит, пока твой пульс в груди ещё не остынет.
Щёлк-щелчок – из меди и кремня последняя по сути вера.
Против серой мглы челябинского неба, против конвейера.

[Bridge]
Кремень в пыль.
Фитиль в гарь.
Корпус в шрамах.
Я – сам изгарь.


(Song fades to silence for 3-4 seconds)


[Outro]
(Beat returns, slowed and warped)
Теперь он режет мрак не сваркой – рифмой, бьющей наотмашь.
А я лежу на столике и жду, когда он снова вспомнит нас.